... Стоявший у руля лоцман-трухильянец
- на него была вся надежда - спас их всех почти по наитию.
Пассажиры, перед тем как сойти на берег, совали трухильянцу деньги и ценности,
жали руку и твердили:
- Спасибо! Большое спасибо!
На владельца же пароходика, Джо Мейкера Томпсона, которому к концу пути пришлось
заменять машиниста, глядели со злобой.
- Мерзавец, - сквозь зубы цедили они, - мог всетаки предупредить, что котел
никудышный, или вовсе не выходить в море ночью, задержаться из-за ненастья!
Те, кого укачало, плелись по сходням, как пьяные, других била нервная дрожь, на
твердой земле шатало.
- Мерзавец гринго! Дать бы ему в морду! Рвач! Везти нас на смерть из-за
нескольких песо!
Только полное изнеможение мешало рассчитаться с ним сполна, да еще и страх
получить в собственной шкуре дырку, пробитую пулей. Пока они выходили на берег,
Мейкер Томпсон поглаживал рукоятки револьверов, которые всегда носил при себе -
по штуке на каждом боку, - чтоб не действовать в одиночку на скользкой земле.
Он отослал трухильянца на поиски некоей особы, которую надеялся отыскать в порту,
и, оставшись один - машинист и юнги удрали, не дожидаясь расчета, - с размаху
ударил ногой по машине. Не только с людьми и скотом обходятся плохо, с машинами
тоже. А за пинком - ласка: стал нежно допытываться, что у нее болит, словно она
могла его понять; просил пожаловаться на хворь как-нибудь еще, не только свистом
во время работы - по одному признаку трудно о чем-нибудь судить. Ни пинки, ни
ласка не помогли: после запуска она тотчас таинственно умолкала. Он чистил,
налаживал, продувал, подпиливал... - все тот же упрямый свист. Выбившись из сил,
Мейкер Томпсон прилег вздремнуть. После сьесты должен явиться турок. Турка
интересовало судно. Однако в таком состоянии, сломанное... Надо быть идиотом,
чтобы купить эту посудину. Продать ее - прогадать, говорит трухильянец, но уж
куда больше прогадаешь, если останешься - да и останешься ли еще, - с этой
разбитой тыквой...