- Беги скорей на село, проси их ко мне, да не слушай никаких отговорок. - Я уж их звал, сударь, и они сейчас будут, - пробормотал сквозь зубы Андрей...
подвергал ее своему врожденному тонкому анализу и мгновенно делал из нее какой-нибудь блистательный, часто неожиданный, но всегда строго логический вывод, избегая с необыкновен..
Да, меня зовут Марк Маронье, как дерево. Мне 24, время - 2 часа 10 минут пополуночи. Цифры и буквы - вся жизнь человека сводится к ним...
Перевод В.Стенича ------------------------------------------------------------------------- Текст: Шервуд Андерсон. Рассказы. М: ГИХЛ, 1959. Стр. 422-434. Электронная версия: В.Есаулов, yes22vg@yandex.ru, октябрь 2003 г. --------------------------------------------------------------------------
I
Она была старухой и жила на ферме, неподалеку от нашего городка. Любой обитатель провинциального городка сотни раз встречал подобных старух, но никто ничего о них не знает. Приезжает такая старуха в город в повозке, запряженной тощей клячей, либо приходит пешком с корзиной. Может, у нее ест две-три курицы, и она продает яйца. Они у нее в корзине, и она относит их в бакалейную лавку. Там она их продает. Получает она за них кусок солонины и немного бобов, а то еще фунт или два сахара и муки. Потом она идет к мяснику и просит мяса для собак. Она может истратить десять - пятнадцать центов, но уж за свои деньги требует товару сполна. В прежнее время -мясники даром отдавали печенку всякому, кому не лень было унести ее из лавки. У нас дома всегда бывала печенка. Как-то раз один из моих братьев раздобыл на городской скотобойне около ярмарочной площади целую коровью печенку. Мы ели ее столько, что она уже в горло не лезла. Она нам ни гроша не стоила. С тех пор я и думать не могу о печенке. Старуха получала печенку и суповую кость. В гости ходить ей было некуда, и, добыв то, что ей было нужно, она отправлялась домой. Груз был довольно тяжелым для старого человека. Подвезти ее никому не приходила в голову. Едут себе люди по дороге и на таких старух даже внимания не обращают. Когда я был маленьким, такая старуха, скрюченная ревматизмом, все лето и осень ходила мимо нашего дома по пути в город. А потом возвращалась домой с тяжелым мешком на спине. Два-три огромных тощих пса бежали за ней по пятам. Ничего замечательного в этой старухе не было. Одна из многих никому не известных безымянных старух, но мне она почему-то запомнилась. Вот и теперь, через столько лет, я неожиданно вспомнил ее я все, что с ней случилось. Это целая история. Звали ее миссис Граймз, - и жила она с мужем и сыном в некрашеном домишке на берегу ручья, в четырех милях от города. Муж ее и сын были отпетые негодяи. Сыну шел всего-навсего двадцать второй год, а он уже успел отбыть тюремное заключение. Поговаривали, что муж старухи - конокрад и продает угнанных лошадей в соседнем округе. Бывало, пропадет чья-нибудь лошадь, и он тоже на время исчезает. Никто еще не накрыл его с поличным, Как-то раз я слонялся у конного двора Тона Уайтхеда и видел, как Граймз пришел и сел на скамейку у входа. Там было еще два-три человека, но никто не заговорил с ним. Он немного посидел, потом встал и ушел. Уходя, он обернулся и в упор поглядел на оставшихся. В его главах был вызов. «Ну что ж, я хотел поговорить с вами по-хорошему, а вы не захотели! И так всякий раз, когда бы я ни приходил в город.
... Довольно, что он нравится в праздные, спокойные часы - нравится,
несмотря на безобразность и нелепость некоторых вымыслов (которые заставили
кардинала Эстского, его покровителя, спросить у него: "Где набрал ты столько
вздору, господин Людовик?" - "Dove diavolo, messer Ludovico, avete pigliate
tante coglionerie?"). После прекраснейших фигур выходят у него на сцену
престранные карикатуры; после печального явления следует смешное; то видим
нежную Олимпию, оставленную неверным супругом на пустом острову, сидящую на
утесе и неподвижно смотрящую на волны, - то храброго Роланда, который лезет
с канатами в рот к морскому чудовищу, утверждает там якорь и потом, бросясь
опять в воду и выплыв на берег, вытаскивает туда и огромного неприятеля
своего. Ариост презирал правдоподобие в вымыслах, презирал единство
действия; но за всем тем занимает и нравится, даже и тогда, когда читаешь
его не в сладкогласных италиянских строфах, а в сухом прозаическом переводе.
Сия первая книга русского "Роланда" переведена не с нового французского
перевода, вышедшего, если не ошибаюсь, года за три перед сим, а с того,
который в 1741 году издал господин Мирабо, член Французской академии, под
своим именем. Слог нашего переводчика можно назвать изрядным; он не надут
славянщизною и довольно чист. Кто не может читать "Роланда" ни на каком
другом языке, тому, конечно, сей Русский перевод будет приятен и тот,
конечно, пожелает, чтобы г. переводчик выдал и следующие части; а рецензент,
с своей стороны, желает того, чтобы слог был в них еще правильнее и чище,
нежели в первой, где по местам встречаются такие выражения: "Он клялся, что
не иной какой шишак будет прикрывать его голову, как не тот, который Роланд
некогда отнял"; и проч. "Граф был не меньше учтив и человеколюбив, сколько
был храбр" и проч. - "Вследствие чего, дабы" и проч. (Это слишком
по-приказному и очень противно в устах такой женщины, которая, по описанию
Ариостову, была прекраснее Венеры.) - "Она (т. е. Ариостова комедия) из
числа самых вольных Аристофановых комедий". (Если пиеса Ариостова, то она не
может быть из числа Аристофановых пиес...
