... - Пустая игра слов, да
и предмет ее не слишком хороший. Вы подсмеиваетесь друг над другом насчет
отваги; но я желаю знать, кто бы из всей армии осмелился подумать, не
только сказать, что в нашем эскадроне есть кто-нибудь двусмысленной
храбрости.
- Пусть мне французский флейтщик пред разводом выбреет усы, если это
неправда! - вскричал ротмистр
Струйский, который, лежа на попоне, казалось, слушал только, как
растет трава. - Вам грешно, господа, в нашей беззаветной беседе говорить
колкости или обращать шутки в дело... Ну, други! мировую!.. А если ж вы не
поцелуетесь, то ты, Лидии, не зови меня никогда в секунданты, а ты,
Нилтович, вперед не узнаешь, длинны или коротки стремена на моем Черкесе,
когда нужно будет понаездничать.
- Помилуй, Струйский, с чего ты взял, будто мы ссоримся! - сказал
Ничтович, подавая Лидину руку.
- Ну полно, полно! - продолжал ротмистр. - Кто старое помянет, тому
глаз вон.
- Я это всегда говорю своим заимодавцам, - сказал Лидии, но, уважая
ротмистра, он сжал руку Ничтовича.
- Надеюсь, однако ж, что анекдот, который начался таким романтическим
восклицанием, им не кончился и Лидин, доскажет его друзьям своим? - сказал,
Мечин.
- О, без сомнения, подполковник! Я так люблю говорить о милой
Александрине, что очень рад случаю.
- Воля твоя, Лидии, - возразил подполковник, - ты сбиваешься в
происшествиях. Сохраняя все уважение к даме твоего сердца, кажется, дело
шло не об ней, а об ненастной погоде.
- Имейте немного терпения, господин подполковник, и оно приведет пас к
тому же... Надобно вам знать, друзья мои, что, живучи в златоверхой Москве,
влюбился я...
- Знаем, знаем в кого и у кого, как по формулярному списку, -
подхватил Ничтович, - благодаря твоей нежности я могу описать ее рост, лета
и приметы, до последнего родимого пятнышка, как в зеркале. Ты нам об ней
наговорил столько...
|
