Славься, славься, государыня! Славься, Панин! Славься, воинство! * * * Не грусти, мой свет! Мне грустно и самой,..
Что он сильно пьян, было ясно уже потому, что накладной воротник его с черным обшлагом отошел от сорочки и свисал отдельно, темно-синий пояс развязался и болтался сзади...
- Вот у Петра Дзюбенка извела она корову, у Юрчевских отравила собак за то, что одна из них была ярчук (Ярчук - собака, родившаяся с шестью пальцами и, по мало российскому поверью, имеющая..
Перевод П.Охрименко ------------------------------------------------------------------------- Текст: Шервуд Андерсон. Рассказы. М: ГИХЛ, 1959. Стр. 204-212. Электронная версия: В.Есаулов, yes22vg@yandex.ru, октябрь 2003 г. --------------------------------------------------------------------------
- Я влюблен в свою жену, - сказал он. Это было совершенно излишнее заявление, так как я и не думал спрашивать его об отношении к женщине, с которой он состоял в браке. Мы гуляли. Прошло десять минут, и он повторил ту же фразу. Я обернулся и посмотрел на него. Он дал волю словам и рассказал мне то, что я здесь собираюсь изложить. Происшествие, занимавшее его мысли, относится к неделе, вероятно наиболее богатой событиями в его жизни. В пятницу после полудня должна была состояться его свадьба. А в пятницу неделей раньше он получил телеграмму с извещением о том, что он назначен на государственную должность. И еще нечто обрадовало его и наполнило гордостью. Он втайне пописывал стихи, и в течение предыдущего года несколько его стихотворений появилось в журналах. Одно литературное общество, присуждавшее премии за лучшие стихи, поставило его в своем списке на первом месте. Об этой победе было напечатано в газетах его родного города, а одна из них даже поместила его портрет. Понятно, что всю ту неделю он находился в чрезвычайно возбужденном и нервном состоянии. Почти каждый вечер он навещал свою невесту, дочь судьи. В доме невесты он всегда заставал много гостей; поступало много писем, телеграмм и посылок. Он становился немного в стороне, и к нему подходили мужчины и женщины, разговаривали с ним и поздравляли с назначением на государственную службу и с литературным успехом. Все расточали ему похвалы, и когда он, придя домой, ложился спать, сон бежал от него. В среду вечером он был в театре, и ему казалось, что вся публика его узнала. Все кивали ему и улыбались. После первого действия несколько мужчин и женщин, оставив свои места, собрались вокруг него. Образовалась целая группа. Незнакомые люди, сидевшие в том же ряду, вытягивали шеи и смотрели в их сторону. Никогда ему не оказывали такого внимания, и его охватила лихорадка какого-то смутного предчувствия. Рассказывая мне об этом, он говорил, что все это время было для него совершенно необычным. Ему мерещилось, что он витает в воздухе. Когда он, побеседовав со множеством людей и выслушав множество похвал, лег спать, голова его шла кругом. Стоило ему закрыть глаза, как толпа людей вторгалась в его комнату. Казалось, внимание всех в городе сосредоточилось на нем. Им овладевали самые безумные фантазии. Он видел себя едущим в экипаже по улицам. Всюду распахивались окна, жители выбегали из дверей. «Смотрите! Это он! Вот он!» - кричали они и радостно приветствовали его. Экипаж въезжал в улицу, забитую народом. Сотни тысяч глаз впивались в него. «Вот где ты! Вот чем ты стал!» - казалось, говорили глаза. Мой приятель не мог объяснять, что именно было причиной такого возбуждения толпы.
... Our pockets were full of deng, so there was no real need from the point of view of crasting any more pretty polly to tolchock some old veck in an alley and viddy him swim in his blood while we counted the takings and divided by four, nor to do the ultra-violent on some shivering starry grey-haired ptitsa in a shop and go smecking off with the till's guts. But, as they say, money isn't everything. The four of us were dressed in the height of fashion, which in those days was a pair of black very tight tights with the old jelly mould, as we called it, fitting on the crotch underneath the tights, this being to protect and also a sort of a design you could viddy clear enough in a certain light, so that I had one in the shape of a spider, Pete had a rooker (a hand, that is), Georgie had a very fancy one of a flower, and poor old Dim had a very hound-and-horny one of a clown's litso (face, that is). Dim not ever having much of an idea of things and being, beyond all shadow of a doubting thomas, the dimmest of we four. Then we wore waisty jackets without lapels but with these very big built-up shoulders (`pletchoes' we called them) which were a kind of a mockery of having real shoulders like that. Then, my brothers, we had these off-white cravats which looked like whipped-up kartoffel or spud with a sort of a design made on it with a fork. We wore our hair not too long and we had flip horrorshow boots for kicking. "What's it going to be then, eh?" There were three devotchkas sitting at the counter all together, but there were four of us malchicks and it was usually like one for all and all for one. These sharps were dressed in the heighth of fashion too, with purple and green and orange wigs on their gullivers, each one not costing less than three or four weeks of those sharps' wages, I should reckon, and make-up to match (rainbows round the glazzies, that is, and the rot painted very wide)...
