е. до описания самого процесса творчества (обе эти черты в перспективе ведут к сложному искусству XX в..
стве и в противуположность раздроблению Христа на личности и произвольно-личному толкованию Библии в протестантизме - таков широкий смысл малой по объему и великой по содержа..
го количества башкирских земель, до неблагонадежности припущенников [Припущенниками называются те, которые за известную ежегодную или единовременную плату, по заключенному догов..
Ровесник Джека Лондона и современник запоздалой американской моды на литературный натурализм, Андерсон был типичным писателем-самоучкой без корней, но с жадным желанием писать так, как никто до него прежде в Америке не писал. На этом пути он попался во все расставленные капканы. Книга рассказов "Уайнсбург, Огайо" удостоилась похвал критики – и эффективного антирекламного пиара: в городе Сейлем, оплоте новоанглийских пуритан, ее торжественно сожгли на костре. Книги "Торжество яйца", "Темный смех", вышедшие вскоре, обнаружили неожиданно быстрый уход Андерсона в самоповторы, в тиражирование успеха. Роман "В ногу!", которым Андерсон попытался присоединиться к общему процессу полевения американской литературы, стал полным провалом: элементы психоанализа и дурно понятого фрейдизма, приложенные к описанию рабочего движения, родили некий сексуально-индустриальный текст, мгновенно сделавшийся объектом пародий.
Шервуд Андерсон был талантлив и оригинален, но относился к тому типу людей, которых американцы называют "neither top nor bottom", т.е. по-русски "ни дна ни покрышки", но без привкуса проклятия – скорее это тип художественной натуры, артистического склада. Андерсон и вправду был щеголеват, любил светлые шерстяные пальто, синие и голубые костюмы, красные галстуки, обожал рассказывать о себе небывальщины и замысловато придуманные байки. Мемуаристы согласно писали о его темных глубоких глазах, которым он любил придавать мечтательное выражение, и о прорывавшейся в этом писателе-правдолюбе наивной сентиментальности.
Младшие современники Андерсона поступили с наставником нехорошо – высмеяли и отвергли. Это не была черная неблагодарность, скорее – полудетская жестокость молодых крепких парней к сходящему со сцены немолодому покровителю, наивное желание стряхнуть с себя гипноз авторитета и чувство зависимости. Практически оставив литературу, Андерсон скончался незадолго до вступления Америки во Вторую мировую войну. Полного признания он так и не дождался – в американском отечестве тоже нет пророков.
Тем временем:
... "Я твой губитель, Эда? я? Тогда пускай мне казнь любую Пошлет небесный судия! Нет, нет! я с тем тебя целую!" "На что? зачем? какой мне стыд!"- Младая дева говорит. Уж поздно. Встать, бежать готова С негодованием она. Но держит он. "Постой! два слова! Постой! ты взорами сурова, Ужель ты мной оскорблена? О нет, останься, миг забвенья, Минуту шалости прости!"
"Я не сержуся; но пусти!" "Твои взор исполнен оскорбленья, И ты лицом не можешь лгать; Позволь, позволь для примиренья Тебя еще поцеловать". "Оставь меня!" "Мой друг прекрасный! И за ребяческую блажь Ты неизвестности ужасной Меня безжалостно предашь! И не поймешь мое страданье! И такова любовь твоя! Друг милый мой, одно лобзанье, Одно, иль ей не верю я!"
И дева бедная вздохнула, И милый лик свой, до того Отвороченный от него, К нему тихонько обернула.
Как он самим собой владел! С какою медленностью томной, И между тем как будто скромной, Напечатлеть он ей умел Свой поцелуй! Какое чувство Ей в грудь младую влил он им! И лобызанием таким Владеет хладное искусство! Ах, Эда, Эда! Для чего Такое долгое мгновенье Во влажном пламени его Пила ты страстное забвенье? Теперь, полна в душе своей Желанья смутного заботой, Ты освежительной дремотой Уж не сомкнешь своих очей; Слетят на ложе сновиденья, Тебе безвестные досель, И долго жаркая постель Тебе не даст успокоенья...
